Николай I. Рыцарь самодержавия Русская Монархия

Гегель заметил однажды, что если в голове нет идеи, то глаза не видят фактов. Перефразируя это высказывание можно с неменьшей справедливостью утверждать, что чрезмерная увлеченность или даже одержимость той или иной идеей (либеральной, консервативной, демократической, классовой, социалистической и т. п.) также делает историка или философа, писателя или публициста слепыми к не соответствующим ей фактам, заставляя не только проходить мимо неудобных событий, лиц, явлений, но и превратно истолковывать их. Наша отечественная история и культура в ХХ веке не раз испытывали на себе трагические последствия революционных методов мышления и практики. Ю. Ф. Самарин нетривиально определял революцию как «рационализм в действии», «формально правильный силлогизм, превращенный в стенобитное орудие против живого быта», как подведение под априорную догму «данной действительности и приговор над последней, изрекаемый исключительно с точки зрения первой — действительность не сходится с догмой и потому осуждается на смерть» (сначала с помощью книг и журналов, а затем с использованием топоров и вил).

Еще один важный, но «скрытый» признак революции, дух которой, кстати говоря, был глубоко антипатичен Николаю I, отметил другой его современник, Ф. И. Тютчев: «Революция прежде всего враг христианства! Антихристианское настроение есть душа революции; это ее особенный отличительный характер». И действительно, либерально-демократические, а затем и радикально-социалистические догмы решительно отторгали от себя все то, что так или иначе было воспитано и взращено православными, государственными, народными традициями и не совмещалось с новаторской ломкой, политическим макиавеллизмом, моральной казуистикой. Хирургия «правильных» силлогизмов осуждала на смерть не только характерные слои русского народа с христианским мирочувствием (духовенство, дворянство, крестьянство, казачество), но и внедрялась в историческую мысль, которая оказывалась надолго плененной диктатурой «прогрессистской» логики, «освободительных» клише, обрезавших полноту и искажавших подлинность протекших веков. Вследствие целенаправленного отторжения православных устоев, произвольного усечения и тенденциозной интерпретации тысячелетних пластов национального бытия на передний план общественного сознания длительное время искусственно выводилась и последовательно внедрялась линия отрицания, протеста и насильственных изменений в государстве, идущая, условно говоря, от А. Н. Радищева через декабристов к революционным демократам и готовившая методологическую почву для будущей беспамятной авангардистско-большевистской идеологии. Недаром последняя, пусть и значительно искажая их, опиралась на деятелей типа В. Г. Белинского или А. И. Герцена, Н. Г. Чернышевского или Д. И. Писарева, чьи научно-гуманистические идеи изначально не согласовывались прежде всего с христианскими традициями, разрушали исторические предания и обрывали преемственные связи, которые и подвергались принципиальному шельмованию.

Николай I и восстание декабристов

14 декабря 1825 года — день восстания декабристов — стало своеобразной отправной точкой правления Николая I, которая не только явилась испытанием его характера, но и оказала существенное влияние на последующее формирование его мыслей и действий. После кончины Александра I 19 ноября 1825 года возникла ситуация так называемого междуцарствия, когда оставался неоглашенным составленный еще в 1823 году его тайный манифест, назначивший наследником брата Николая. Кроме самого императора, цесаревича Константина и их матери о манифесте знали только три человека: митрополит Филарет, А. А. Аракчеев и А. Н. Голицын, переписавший документ и оставивший его на хранение в Государственном Совете, Сенате и Синоде. Будущий наследник трона, конечно же, мог догадываться о выраженной в таинственном конверте воле Александра I, недвусмысленно высказывавшейся ранее в интимных беседах, однако точное содержание и смысл манифеста оставались ему неизвестными. В дни междуцарствия великий князь Николай Павлович выказал отсутствие всякого честолюбия и редкую для многих своих предшественников приверженность к строго законному наследованию власти, к освященным историей правам старшинства. Он незамедлительно присягнул цесаревичу Константину, великодушно отказавшись от престола. «Никакого тут подвига нет,- отвечал он удивленным членам Государственного Совета,- в моем поступке нет другого побуждения, как только исполнить священный долг мой пред старшим братом. Никакая сила земная не может переменить мыслей моих по сему предмету и в этом деле». Старший брат, в свою очередь, отказался от царской короны в пользу младшего. По словам В. А. Жуковского, началась трехнедельная «борьба не за власть, а за пожертвование чести и долгу троном», чем и воспользовались заговорщики тайных обществ. В армии распространился слух, будто великий князь Николай Павлович намерен узурпировать права цесаревича Константина…

Николай I. Рыцарь самодержавия Русская Монархия   Восстание декабристов

По свидетельству всех современников, 14 декабря, когда, наконец, была назначена новая присяга и вместе с тем вспыхнуло восстание, новый царь выказал то присутствие духа, личную отвагу и твердую решимость, которые во многом способствовали очень быстрому и почти бескровному прекращению бунта. «Я видел,- вспоминал он позднее,- что или должно мне взять на себя пролить кровь некоторых и спасти почти наверно все, или, пощадив себя, жертвовать решительно государством».

Рано утром Николай I собрал гвардейских генералов и полковых командиров, ознакомил их с завещанием Александра I и с документами об отречении Константина, а затем зачитал манифест о своем восшествии на престол. Слушавшие единодушно признали его законным монархом и обязались привести к присяге войска, после чего он незамедлительно заявил: «После этого вы отвечаете мне головою за спокойствие столицы, а что до меня, если буду императором хоть на один час, то покажу, что был того достоин». Еще до встречи с гвардейским генералитетом он написал сестре Марии, герцогине Саксен-Веймарской: «Наш ангел (Александр — Б. Т.) должен быть доволен, воля его исполнена, как ни тяжела, ни ужасна она для меня. Молитесь, повторяю, Богу за вашего несчастного брата: он нуждается в этом утешении, и пожалейте его».

Николай I не исключал возможности царствовать и вообще пребывать на этой земле всего лишь «один час», поскольку постоянно менявшиеся обстоятельства становились все более непредсказуемыми. Несмотря на церемонию присяги в Сенате, Синоде и в первых гвардейских частях, не было никакой уверенности в благоприятном исходе. Во время церемонии в лейб-гвардии Московском полку офицеры Д. А. Щепин-Ростовский, М. А. и А. А. Бестужевы уговорили часть солдат не присягать. Раздались первые выстрелы, когда пытавшиеся вмешаться полковой командир П. А. Фредерикс, генерал-майор В. Н. Шеншин и полковник Хвощинский получили тяжелые ранения. Полк вывели из казарм на Сенатскую площадь, где к нему присоединились часть солдат лейб-гвардии Гренадерского полка и гвардейский экипаж. «Сегодня вечером,- говорил хмурым утром император А. Х. Бенкендорфу,- может быть, нас обоих не будет на свете, но, по крайней мере, мы умрем, исполнив наш долг». Такое же настроение владело им и накануне, когда он обращался к жене: «Неизвестно, что ожидает нас. Обещай мне проявить мужество и, если придется умереть, умереть с честью».

Для подобного героического пессимизма имелись все основания, ибо, узнав о восстании, царь решительно намерился самолично участвовать в его подавлении. Собираясь на Сенатскую площадь, государь наугад раскрыл всегда лежавшее на его письменном столе Евангелие и прочитал выпавший отрывок, обратившись к находившемуся рядом П. В. Кутузову: «Посмотри, Павел Васильевич, какой мне стих вышел: «Аз есмь пастырь добрый; пастырь добрый душу свою полагает за овцы, а наемник, иже несть пастырь, бежит». Затем Николай I отправился во главе верных ему преображенцев и конногвардейцев в гущу событий, сказав брату Михаилу: «Я или император, или мертв». Как признавался он позднее небезызвестному мемуаристу А. де Кюстину, именно решимость идти до конца и готовность умереть ради исполнения долга придавали ему силы для спонтанных и одновременно решительных действий среди всеобщей растерянности и сумятицы.

На Сенатской площади, окруженной сбегавшимся со всех сторон народом, Николай I неожиданно стал читать и разъяснять манифест, находясь на виду мятежного каре и подвергая свою жизнь ежеминутной опасности. «Самое удивительное,- как бы недоумевал он впоследствии,- что меня не убили в тот день». Желая предупредить кровопролитие, он пытался убедить бунтовщиков в законности своего права на престол и в необходимости мирного завершения противостояния. Однако увещевания митрополита Серафима и великого князя Михаила Павловича не имели успеха, а выстрел П. Г. Каховского нанес петербургскому генерал-губернатору М. А. Милорадовичу смертельное ранение. Стало ясно, что переговорные пути исчерпаны и нельзя обойтись без картечи, которая сразу же внесла смятение в ряды мятежников. Н. М. Карамзин так описывал свое впечатление от приснопамятного дня и господствующую атмосферу: «14 декабря я был во дворце, выходил и на Исаакиевскую площадь, видел ужасные лица, слышал ужасные слова, и камней Николай I. Рыцарь самодержавия Русская Монархия   пять-шесть упало к моим ногам. Новый император оказал неустрашимость и твердость. Первые два выстрела рассеяли безумцев с Полярною Звездою, Бестужевым, Рылеевым и достойными их клевретами. Я, мирный историограф, алкал пушечного грома, будучи уверен, что не было иного способа прекратить мятежа. Ни крест, ни митрополит не действовали!» Словно дополняя Карамзина, В. А. Жуковский, лично знавший многих декабристов, восклицал: «Какой день был для нас 14 числа! В этот день все было на краю погибели и все бы разрушилось. Но по воле Промысла этот день был днем очищения, днем ужаса, но в то же время днем великого наставления для будущего… Мы прожили вековой день… Государь отстоял свой трон… Отечество вдруг познакомилось с ним, и надежда на него родилась посреди опасности, устраненной его духом… Одним словом, во все эти решительные минуты Государь явился таким, каков он быть должен: спокойным, хладнокровным, неустрашимым. Он представился нам совершенно другим человеком; он покрылся честью в минуту, почти безнадежную для России».

Таков был взгляд, как говорится, со стороны. Сам же монарх испытывал «жгучую боль», которую, по его собственному ощущению, невозможно забыть до конца своих дней. «Я Император,- писал он брату,- но какою ценою. Боже мой! Ценою крови моих подданных». Он глубоко сожалел о том, что не удалось мирно разрешить возникший конфликт, искренне стремился разобраться в истинных причинах восстания и по справедливости оценить степень вины каждого заговорщика.

Рыцарские качества Николая I

Эпоха Николая I — это не время перестройки государственной и общественной жизни по отвлеченным идеологическим схемам, а период неустанного труда в самых разных областях. Вставая на рассвете, сам император иногда проводил за рабочим столом по восемнадцать часов в сутки, назначал аудиенции на восемь, а то и на семь часов утра и старался лично вникать во все дела. Получив недостаточное гуманитарное образование и испытывая равнодушие к умозрительному знанию, он тем не менее имел природную склонность к прикладным и военным наукам, строительному и инженерному искусству, обладал практическим складом ума и трезвой оценкой происходящего. Если Петр I воспринимался порою как плотник на троне, то его потомок любил говорить: «мы — инженеры».

Действительно, еще будучи в должности генерал-инспектора по инженерной части, великий князь Николай Павлович вкладывал всю присущую ему энергию в формирование русского инженерного корпуса, почти ежедневно посещал подведомственные учреждения, подолгу просиживал на лекциях офицерских и кондукторских классов Главного инженерного училища, изучал черчение, архитектуру и другие предметы, чтобы до деталей понять суть утверждаемых им проектов. И впоследствии, уже на царском троне, он стремился тщательно вникать не только в военные или строительные проблемы, но и в вопросы технического оборудования, полезного предпринимательства, финансовой и экономической политики и многие другие, пытался «все видеть своими глазами, все слышать своими ушами». Вахтпарады, смотры флота, маневры, испытательные стрельбы разрывными снарядами, работа комиссий по крестьянскому вопросу или строительству железных дорог — все это и многое другое не обходилось без прямого участия государя. Обычными стали его частые поездки по различным областям империи, осмотры больниц, тюрем, казенных складов, посещения присутственных мест, учебных заведений, вновь возводимых сооружений. Дальность расстояния, бездорожье, ненастье, телесное недомогание или душевная усталость не могли удержать царя от исполнения намеченных планов. Если он был убежден в полезности и справедливости какого-либо дела, то проявлял при его практической реализации непреклонную волю и твердую решимость. Достаточно взглянуть лишь на некоторые резолюции самодержца: «Мы все на службе не за тем. чтобы гулять, а чтобы дело делать»… «Должно держаться неотступно данных приказаний и впредь не сметь от них отступать»… «Я уже не раз приказывал с предложениями, противными закону, не сметь входить… когда закон есть, должно его соблюдать без изыскания предлогов к неисполнению».

Многие современники отмечали и рыцарские качества Николая I, который строго придерживался кодекса чести, верности данному слову, с «крайним омерзением» относился к хитроумной фальши, закулисным интригам, подкупам оппонентов и прочим нелегальным уловкам, часто допускаемым так называемыми цивилизованными государствами. Даже явный недоброжелатель А. де Кюстин писал, что ум царя «самый практичный и ясный, какой только бывает на свете. Не думаю, чтобы сыскался сегодня второй государь, который бы так ненавидел ложь и так редко лгал, как этот император». Император признавался этому мемуаристу, что слишком нуждается в прямом и откровенном высказывании своих мыслей и что скорее отступит до Китая, нежели согласится на продажный и мошеннический способ правления, отличавший, по его мнению, конституционные монархии.

К рыцарским достоинствам Николая I, отличавшим его как «сильную, благородную и весьма идеальную натуру» (К. Н. Леонтьев), добавлялось и несомненное мужество, среди ярких проявлений которого выделяется поведение царя во время холерной эпидемии. Двигаясь из глубины Азии и усеивая свой путь тысячами трупов, заразная болезнь быстро распространялась вверх по Волге и в сентябре 1830 г. достигла Москвы. «С сердечным соболезнованием получил я ваше печальное известие,- писал император московскому генерал-губернатору Д. В. Голицыну. — Уведомляйте меня эстафетами о ходе болезни. От ваших известий будет зависеть мой отъезд. Я приеду делить с вами опасности и труды…»

Очевидцы свидетельствуют об удивлении и радости москвичей, узнавших, что «царь в Москве». Рано утром 29 сентября огромные толпы народа шли к Кремлю, где у входа в Успенский собор митрополит Филарет говорил: «С крестом сретаем тебя, Государь. Да идет с тобою воскресение и жизнь». В гуще народа раздавались голоса: «Ты — наш отец, мы знаем, что ты к нам будешь… Где беда, там и ты, наш родной». Приложившись к иконе Божьей Матери в Иверской часовне, император начал свое десятидневное пребывание в древней столице, наполненное беспрерывной деятельностью. Презирая опасность, он посещал холерные палаты в госпиталях, приказывал устраивать в разных частях города новые больницы и создавать приюты для лишившихся родителей детей, отдавал распоряжения о денежном вспомоществовании и продовольственной помощи беднякам, постоянно появлялся на улицах, дабы поднять упавший дух жителей. Ободренные москвичи стали охотнее соблюдать санитарные меры и соревноваться в пожертвованиях. Между тем женщина, находившаяся в одном дворце с Государем, заразилась и умерла, несмотря на немедленно оказанное ей лечение. Постоянно

Николай I. Рыцарь самодержавия Русская Монархия   А.Х.Бенкендорф

общавшийся с ним слуга также скоропостижно скончался. По словам А. Х. Бенкендорфа, самого царя «тошнило, трясла лихорадка, и открылись все первые симптомы болезни. К счастию, сильная испарина и данные вовремя лекарства скоро ему пособили, и не далее как на другой день все наше беспокойство миновалось». Выполнив свою миссию, император отправился обратно в Санкт-Петербург и выдержал в Твери, как и полагалось по закону, установленный карантинный срок. Его решительное и мужественное поведение вдохновило Пушкина на стихотворение «Герой», где рассказывается о смелости и милосердии Наполеона, будто бы посетившего чумный госпиталь в Яффе, и намекается на приезд царя в Москву. «Каков государь,- писал поэт П. А. Вяземскому,- молодец! того гляди, что наших каторжников простит — дай Бог ему здоровья».

По наблюдениям современников, Николай I, подобно Петру I, но на свой лад в быту был весьма непритязателен, предпочитал обходиться простыми кушаниями вроде щей и гречневой каши, вел достаточно спартанский образ жизни, старался даже в заграничных путешествиях не изменять своим привычкам и спать по-походному на холщовом мешке с соломой вместо матраса. Один из иностранцев восклицал, что и самый бедный французский землепашец вряд ли бы стал спать на таком жестком ложе. Царь и умер, как писала А. Ф. Тютчева, в маленьком кабинете на первом этаже Зимнего дворца «лежа поперек комнаты на очень простой железной кровати… Голова покоилась на зеленой кожаной подушке, а вместо одеяла на нем лежала солдатская шинель. Казалось, что смерть настигла его среди лишений военного лагеря, а не в роскоши пышного дворца. Все, что окружало его, дышало самой строгой простотой, начиная от обстановки и кончая дырявыми туфлями у подножия кровати».

Характеризуя Николая I, следует также заметить, что любовь ко всему военному, армейской организации и простоте не мешала ему владеть иностранными языками, обладать художественным вкусом, увлекаться театром, сочинять музыку, любить церковное пение и нередко самому в нем участвовать.

Отмеченные черты личности царя во многом способствовали движению страны к тем целям, о которых можно судить по его словам, начертанным в 1850 г. на отчете министра иностранных дел К. В. Нессельроде и адресованным сыну: «Дай Бог, чтобы удалось мне сдать тебе Россию такою, какою стремился я ее поставить: сильной, самостоятельной и добродающей — нам добро,- никому зло».

Царю приписывали следующие слова: «Я не хочу умереть, не совершив двух дел: издания свода законов и

Николай I. Рыцарь самодержавия Русская Монархия   М.М.Сперанский

уничтожения крепостного права». По мнению известного литератора А. В. Никитенко, первое желание было вполне осуществлено и может служить украшением его царствования. Действительно, стремясь быть последовательным легитимистом, Николай I постоянно следил за деятельностью кодификационной комиссии М. М. Сперанского, получал еженедельные сведения о ходе ее работ и лично просматривал некоторые рукописи. В министерских записках и журналах нередко можно было встретить его собственноручные замечания о том, что необходимо «держаться закона и никогда сего не забывать». Выступая перед членами Государственного совета, он специально подчеркнул, что устройство правосудия стало его главной заботой после вступления на престол: «Я еще смолоду слышал о недостатках у нас по этой части, о ябеде, о лихоимстве, о несуществовании полных на все законов или о смешении их от чрезвычайного множества указов, нередко между собой противоречивых». Главную причину подобного положения вещей император находил в неупорядоченности старых законов при появлении множества новых. Поэтому в предельно сжатые сроки II отделением собственной канцелярии царя была проведена под руководством Сперанского колоссальная работа по инвентаризации и систематизации сорока пяти томов «Полного собрания законов Российской империи», начиная с «Соборного уложения» 1649 г. до 1825 г. К 1833 году были изданы и шесть томов законов, принятых уже при Николае I, а также пятнадцатитомный «Свод законов», расположенных по тематико-хронологическому принципу.

Крымская война и император Николай I

Крымская война обнажила внутренние противоречия и скрытые недостатки, которые изнутри подтачивали материальную силу и политические позиции русского государства. Совершенно необходимое для его независимого существования и самостоятельных действий усиление военной мощи порою принимало неадекватные формы, а наведение порядка и укрепление дисциплины в армейской среде переходили разумную грань и становились самоцелью. По свидетельству одного из современников, уже после славного завершения Отечественной войны 1812 года «военные качества заменились экзерцирмейстерской ловкостью». Даже М. Б. Барклай де Толли, подчиняясь желаниям А. А. Аракчеева, стал требовать красоты фронта, доходившей до акробатства, и сгибал свою высокую фигуру до земли, чтобы равнять носки гренадер. Молодость великого князя Николая Павловича была затронута этим увлечением Александра I, и строевые и вахтпарадные привычки юношеских лет отразились и на его собственном правлении, как бы диссонируя с его обширными военными познаниями. На полках царского кабинета можно было видеть множество фигурок из папье-маше с изображением униформ различных полков. Император предпочитал носить мундиры подшефных ему частей и не любил нарушений формы одежды. Вольно или невольно мундир, муштра, формуляр, циркуляр порою перевешивали у подчиненных суть дела и ставились во главу угла. По словам Дениса Давыдова, «для лиц, не одаренных возвышенным взглядом, любовью к просвещению, истинным пониманием дела, военное ремесло заключается лишь в наносно-педантическом, убивающем всякую умственную деятельность парадировании». Знаменитый партизан по собственным впечатлениям хорошо представлял себе последствия вдохновенного изучения правил вытягивания носков, равнения шеренг, исполнения ружейных приемов и т. д., чем «щеголяют все наши фронтовые генералы и офицеры, признающие устав верхом непогрешимости, служащим для них источником самых высоких поэтических наслаждений». Наследник суворовских традиций сетует на то, что ряды армии постепенно наполняются грубыми солдафонами: «Грустно думать, что к этому стремится правительство, не понимающее истинных требований века, и какие заботы и огромные материальные средства посвящены им на гибельное развитие системы, которая, если продлится надолго, лишит Россию полезных и способных слуг. Не дай Бог убедиться нам на опыте, что не в одной механической формалистике заключается залог всякого успеха. Это страшное зло не уступает, конечно, по своим последствиям татарскому игу! Мне уже состарившемуся в старых, но несравненно более светлых понятиях, не удастся видеть эпоху возрождения России. Горе ей, если к тому времени, когда деятельность умных и сведущих людей будет ей наиболее необходима, наше правительство будет окружено лишь толпою неспособных и упорных в своем невежестве людей. Усилия этих лиц не допускать до него справедливых требований века могут ввергнуть государство в ряд страшных дел».Николай I. Рыцарь самодержавия Русская Монархия

Николай I глубоко чувствовал и понимал необходимость живоносного развития плодотворных особенностей русской истории и культуры, не укладывавшихся в западную модель и способных предохранить страну от отрицательных последствий сугубо секулярных и революционных тенденций. Он как бы соглашался с Пушкиным, что, в отличие от Европы, Россия требует «другой мысли, другой формулы», и внес огромный вклад в развитие ее самосознания и могущества. Отчасти верен вывод К. Н. Леонтьева, что «сама наша Россия при нем именно достигла той культурно-государственной вершины, после которой оканчивается живое государственное созидание и на которой надо приостановиться по возможности, и надолго, не опасаясь даже и некоторого застоя». Однако вторая часть высказанной мысли опровергается практикой и завершением николаевского царствования. Застой не может длиться долго, представляет опасную болезнь для достигнутых вершин, открывает широкий путь для обозначенных выше и многих иных самоубийственных тенденций. Непрерывно связанная с «адскими принципами революции» общая зараза своекорыстия, которую царь пытался изгнать через дверь, влезала в хорошо видимое им окно.